— В Маланью, номер семнадцать, напротив русского храма?

Он кивнул в подтверждение.

— Ну тогда, — заявил я, — ваше имя — Хорхе Луис Борхес. Мы находимся в городе Кембридже, в 1969-м.

— Нет, — ответил он моим собственным голосом, немного далеким.

И по прошествии двух-трех минут уверенно подтвердил:

— Нет, я нахожусь здесь, в Женеве, сижу на скамье, в нескольких метрах от Роны. Самое странное то, что мы так похожи, хотя вы намного старше и с седой головой.

Я ему отвечаю:

— Могу доказать тебе, что не лгу. Я расскажу о вещах, о которых знают только домашние. У нас есть серебряный мате с витой длинной ножкой, вывезенный из Перу нашим прадедом. Есть и серебряная миска из тех, что привязывали к седлу. В книжном шкафу твоей комнаты книги стоят в два ряда. Там три тома «Тысячи и одной ночи» Лейна с гравюрами и комментариями мелким шрифтом после каждой главы; латинский словарь Кишера, «Германия» Тацита полатыни и в переводе Гордона, «Дон Кихот» издательства Гарнье, «Кровавый театр» Риверы Индарте с посвящение автора, «Sartor Resartus» Карлейля, биография Амьеля и, спрятанная за остальными фолиантами, потрепанная книжка о сексуальных обычаях балканских народов. Не забыл я и сумерки в бельэтаже, на Плас Дюбур.

— Дюфур, — поправил он.

— Хорошо. Пусть Дюфур, но ты убедился?

— Нет, — отвечал он. — Все это не доказательства. Если я вас вижу во сне, вы, понятно, должны знать то же, что я.

Замечание было резонным. Я отвечал:

— Если и это утро, и эта встреча — лишь сон, каждый из нас вправе думать, что именно он спит и грезит. Мы, быть может, очнемся, а быть может, нет. Но я знаю одно — мы должны принимать этот сон за реальность, как принимает вселенную и то, что живем, смотрим и дышим.

— А вдруг сон затянется? — выговорил он с тревогой.

Чтобы успокоить и его и себя, я ответил с некоторым апломбом: